О счастье

[exorthodox]

"Я так понимаю, что счастлив тот, кто чувствует себя счастливым…"
Феофан (Говоров)

Если хочешь быть счастливым, будь им.
Козьма Прутков.

1

Если нужно выяснить незакрытые потребности человека, поговорите с ним о счастье. Этот недостижимый идеал состояния, к которому каждого влекут его мечты, вполне осязаем – но лишь как фата-моргана, как нечто туманное и эфемерное, как и все миражи, на которые не поскупился Создатель, расцвечивая и украшая ими пространство смыслов бренного существования.

Когда-то, в трудные времена все силы уходили на заботы о насущном: как не замёрзнуть, не умереть с голоду. С удовлетворением первичных потребностей горизонты мира раздвинулись, и поиски счастья привели ко всяким извращениям, как это и случалось прежде, в закатные времена. Жизнь на просторе порождает новые желания. От того, насколько широк собственный горизонт, зависит и представление о том, чего можно достичь в жизни. Так формируется запрос и перечень того, что нужно для счастья. Уютный домик у речки – или дорога, уводящая за горизонт, несметные богатства или «весь мир – театр», а точнее – сцена с картонными декорациями, безжизненными вне действа, вне актёров и зрителей.

Интерес возникает там, где есть игра и интрига. В самом жёстком сценарии оставлено место для импровизации. И даже здесь, в мире автоматизмов, морока и завес, сохраняется определённая свобода решений, чтобы кто-то с интересом мог наблюдать, сколько будет желающих пробиться в актёры, кто полезет в Карабасы, а кто будет претендовать на почётное место в первом ряду.

Истинный искатель подобен коту, теряющему интерес к фантику после того, как стало понятно, что иллюзорную мышь возит на верёвочке хозяин. Умный, но немудрый кот увидит здесь оправдание собственной лени и впадёт в хандру, приводящую к неподвижности и ожирению. Коту-искателю скорее придёт на ум диалог тени и полутени (*), и он поймёт, что благодаря глупой игрушке открыл для себя Хозяина, и тем самым – непаханную целину возможностей, скрытых от ленивых и тем более глупых котов. Какой интерес гоняться за бумажной мышью, когда знаешь, что есть тот, кто водит её за верёвочку, и что взаимодействие с ним может принести нечто такое, что не снилось ни одному коту.

Наверное, примерно так выглядит вопрос о счастье, изложенный современным языком. Незабвенный Козьма Прутков убеждал: "Если хочешь быть счастливым, будь им". В отличие от специалистов, чья полнота подобна флюсу, он зрел в корень. Специалисты же стараются как могут, но их односторонность мешает увидеть им что-то за пределами той области, в которой они специализируются. О счастье любят спрашивать известных людей – ведь они добились признания, а значит, достигли своей мечты. И всех интересует – как. Ведь когда знаешь секрет, остаётся только его реализовать… Однако их рассуждения говорят об их собственных предпочтениях и проблемах куда больше, чем о счастье как таковом.

Альбер Камю был озабочен своим одиночеством, и вопрос о счастье он ставил соответствующим образом: можно ли быть счастливым и одиноким? Видя невозможность жить так, как требовала от него его детская фиксация, над которой не было возможности потрудиться всяким там психиатрам (и, слава Богу, может быть, иначе мы не прочли бы "Постороннего"), он стал выражать себя в творчестве. И, будем надеяться, в какой-то степени так обрёл своё счастье.

Альберт Эйнштейн связывал счастье с напряжением ума, решающего трудную задачу. Например, такую, какая засела в его голове, когда он, должно быть, с замирающим сердцем впервые включил электрический фонарик – мечту всех мальчишек его времени. Видя, с какой силой выбивается из рефлектора луч, он подумал, а можно ли догнать его? И этот вопрос сделал его патриархом новой физики относительности.

Подросток из фильма "Доживём до понедельника" написал в школьном сочинении всего одну фразу: "Счастье — это когда тебя понимают". Каким откровением это когда-то казалось! И невдомек подростку, что, пойми его какой-нибудь дедушка вроде Конфуция, который без рентгена видит его насквозь, не было ему в том никакого счастья. Потому что понимание имелось в виду вполне конкретное, от сверстников, преимущественно противоположного пола. Вряд ли тинейджер способен оценить целиком высказывание Конфуция целиком, об авторстве которого персонаж, скорее всего, даже не догадывался. А Конфуций сказал следующее: "Счастье — это когда тебя понимают, большое счастье — это когда тебя любят, настоящее счастье — это когда любишь ты".

Любовь нынче – не слишком доступная штука. Называют этим словом и влечение, и привязанность, которые могут и не нести в себе этой энергии, так точно описанной апостолом Павлом: "Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит."

Описанием ощущения не передать, но те, кто имел соответствующий опыт, поймут, что о вкусе любви могут говорить, например, такие слова, как наполненность и сладость, ощущение полноты жизни. В то время как привязанность есть желание повторения уже изведанного удовольствия. Человек склонен к автоматизмам, и поэтому первый шаг к избавлению от них лежит в избавлении от привязанностей.

Как достичь любви вне духовного пути я не знаю, как не знаю и того, насколько доступна сегодня любовь естественным образом, "от рождения". Есть мнение, что для её появления нужна инициация, и что не испытавшие материнской любви любить не умеют. Женщинам способность любви даётся впридачу к материнскому инстинкту.

Но любовь – всё-таки другая тема, мы же говорим о счастье. И для этого нужно хотя бы понять, что это такое вне глубокомысленных замечаний, высказанных специалистами.

2

Наиболее точное определение счастья я встретил у святителя Феофана (Говорова). Ни у кого, пожалуй, я не видел более грамотного подхода. Он отталкивается от потребностей и вкусов, то есть – от природы человека. Сегодня мы знаем чуть больше, и, если переходить на современный язык, начинать надо, кроме общих свойств человеческой природы, с сущностных качеств, с которыми мы появляемся на свет, со свободы выбора и самоопределения. Что хотеть от жизни, каждый выбирает сам, и таким образом выбирает свою судьбу – в тех рамках, в каких позволяют обстоятельства. Феофан считает счастье состоянием, когда запросы человека удовлетворены. Включая неосознаваемые, добавим мы от себя.

Об источниках потребностей и их иерархии Феофан говорит так:
"… у человека есть три, а с промежуточными – пять ярусов жизни: духовный, душевный и телесный;  … каждый из них даёт свою сумму потребностей, естественных и свойственных человеку."

Различие между этими тремя ярусами, возможно, было понятно в его время, но и в этом приходится усомниться, потому как с трудом верится, что в XIX веке Бог был доступен более, чем сегодня. Хотя, вполне возможно, что "душа" ощущалась лучше, потому что в то время не было ещё такого повального смещения в ум. Сегодня же приходится брать это слово в кавычки, потому что понимание того, что раньше называлось душой, требует совсем других терминов и понятий.

Что касается "духовного" яруса, то Феофан, скорее всего, не делал скидку на различия в своём и чужом восприятии. Весьма условно границу между духовным и душевным можно провести там, где начинается различение Божественного Присутствия и более высоких, чем обычные эмоции, энергий. Трудно судить, насколько "духовные" ощущения распространены или были распространены прежде, в XIX веке. Время сильно меняет основу жизни – то, чем живёт большинство. И поэтому слова, понятные когда-то, требуют для нового века новых понятий. Так, одна женщина рассказывала, что в одном месте в храме от одной иконы исходит особая энергия, и это не были её пустые фантазии.  Правда, выяснилось, что она ходила на какие-то курсы йоги, где они работали с чакрами. Большинство верующих пользуется более надёжными источниками – для этого пишутся специальные книжки с грифом патриархии, где подробно расписано, в каких обстоятельствах кому какую свечку и куда ставить, а также другие важные подробности. Наверное, можно не говорить, что в этой среде достаточно произнести слово "энергия", чтобы получить клеймо еретика.

Судя по тому, что о духовных ощущениях практически никто не говорит, можно предположить, что тема эта сегодня не слишком актуальна. Да и при жизни Феофана о ней что-то не очень-то много писали. В XIX веке всё-таки в гораздо большей степени приходилось выживать, и, сколько ни убеждай в противоположном, пока не удовлетворены основные потребности, тут уж не до духовности, если, конечно, человек уже не достиг просветления или святости. Жить анахоретом где-нибудь в пещере, держась за идею спасения – это экстрим, и такое поведение не может быть нормой. Однако, идея одного смысла жизни для всех, на которой стоит Феофан (а в его время приоритет христианского "спасения души" был для всех главным по умолчанию) в современном мире не работает. Даже если при этом достигается высший из возможных смыслов и высшие из возможных состояния – заставить человека жить по навязанной схеме невозможно. Это противоречит свободе воли, которую Бог заложил в основу человеческой природы. Благодаря ей каждый выбирает себе смысл сам. К чему приводят попытки заставить всех жить "правильно", мы уже видели, и как распоряжается человек предоставленной ему свободой – тоже.

В свете сказанного, слова Феофана про иерархию потребностей также нужно воспринимать с соответствующими поправками. А писал он следующее:
"…сии потребности не все одного достоинства, но одни выше, другие ниже, и что соразмерное удовлетворение их дает человеку покой. Духовные потребности выше всех, и когда они удовлетворяются, то другие хоть и не будут удовлетворяемы, покой бывает; а когда они не удовлетворяются, то, будь все другие удовлетворяемы богато, покоя не бывает. Почему удовлетворение их и называется единым на потребу."

Здесь нужно вспомнить, что счастье Феофан определял как покой:
"Удовлетворение вкусов сердечных дает ему (человеку) покой — сладкий, который и составляет свою для всякого меру счастия. Ничто не тревожит — вот и счастие.»

И в этом он был, несомненно, прав. Человек счастлив тогда, когда удовлетворены его потребности – как явные, которые он отчётливо сознаёт, так и подавленные, и подавляемые.

Полнота счастья и его градус (выразимся так) – это уже другая тема. И здесь уместнее будет вспомнить откровение о том, что человек не завершён. В этом ракурсе в словах Феофана про высоту духовных потребностей опять слышна высокая истина. Предельную реализацию заложенного в него потенциала человек находит лишь в Единении с Богом, о чём нам могут рассказать не так уж много людей, достигших этой стадии. С этой точки зрения всё прочее можно назвать компенсацией, хотя вряд ли люди, не познавшие иных состояний, чувствуют от этого себя менее счастливыми. Когда есть альтернатива – идти в неизведанное или вернуться к повтору уже известных удовольствий – появляется и выбор, и реальная возможность воспользоваться потенциалом свободы выбора.

О счастье говорят в основном в контексте обыденной жизни, где стены ассоциируются с уютом. Так что слова Мастера про то, что даже на две трети осознанное состояние уже выше, чем счастье, наверняка не всем покажутся понятными.